Шарль Азнавур

Charles
Aznavour

Биография

Рассказать о своей жизни непросто. Нам часто говорят: «Расскажите о своей жизни, о неудачах и успехах, об интересных встречах и, в особенности, о своих любовных приключениях». А почему бы не поинтересоваться, как мы ведем себя в постели?

Сам я обладаю определенной долей целомудрия, хотя и не боюсь резких слов.

Я родился на исходе путешествия по аду, там, где начинается рай, называемый эмиграцией. В жизни тех, кому, как и моим родителям, удалось спастись от геноцида, было столько несчастий, что большинство из них избегало разговоров о своих предках. Если и упоминали о них, то так редко, что мне и моей сообщнице, сестре Аиде, удалось в течение жизни восстановить лишь отдельные фрагменты семейной истории — не так уж много на самом деле. «Посмотри, откуда мы пришли и где мы теперь…» Из‑за чрезмерной деликатности или чтобы не ворошить слишком болезненные воспоминания, родители лишь изредка упоминали в разговоре историю сотен тысяч разбросанных по всему миру армян, тот долгий путь, начиная с бегства от ужасов геноцида и кончая приездом в страны, принявшие их.

Моя мать Кнар Багдасарян считалась турчанкой, поскольку родилась в Турции, так же как я считаюсь французом. Итак, она была турчанкой армянского происхождения, рожденной в Адапазари от отца — специалиста по табачным изделиям. Отец мой, Миша Азнавурян, грузин армянского происхождения, родился в Ахалчке. Оба были артистами: мать — актрисой, отец — певцом.Мы ничего не знаем о том, как встретились, где и когда поженились наши родители. В то время брачные реестры хранились в церкви и исполняли роль актов гражданского состояния. Увы, наши церкви были разграблены и разрушены… Известно только одно: я никогда не слышал, чтобы мои родители плохо отзывались о современной Турции, они никогда не воспитывали нас в ненависти к ней.

Свою карьеру в шоу-бизнесе я начал в очень юном возрасте. Мы с моей сестрой выступали в пьесах тут и там.

Средств на обучение у нашей семьи не было, поэтому  мне попрощаться со школьной скамьей в 12 лет.  Понадобилось 70 лет, чтобы получить второй шанс и поставить на стол почетные дипломы нескольких университетов. Это одно из моих самых больших достижений, я всегда чувствовал себя некомфортно не имея высшего образование.

Мой отец записался добровольцем во французскую армию, чтобы почтить страну, которая его приютила.

Это была странная война. Его единственным оружием была передвижная кухня. Он готовил для солдат. По возвращению домой, мои родители проявили истинную смелость, спасая противников фашистского режима у нас дома.. В то время я был уже подростком и встречался с Мисаком Манушяном, лидером французского сопротивления «Красной афиши».

В конце войны началась моя карьера. В школе я встретил неряшливого юношу, Пьера Рош,  одаренного пианиста с которым мы начали выступать вместе.

По окончании каждого контракта мы возвращались в Париж.  Вскоре у меня появилась дочь от первого брака Седа — Патриция.

Эдит Пиаф — это было нечто, очень яркий персонаж! Она входила в круг избранных артистов, которыми восторгалась публика, обладала огромными недостатками и массой достоинств. То была женщина, каких больше не встретишь в нашей профессии — чудовищно работоспособная, чудовищно талантливая и обладающая чудовищным обаянием.

Мне повезло быть окруженным талантливыми людьми. Одним из них был Жорж Гарваренц, мой друг, близнец в работе и член семьи, так как он был женат на моей сестре Аиде.

Когда мы познакомились, наши друзья были уверены, что наш союз продержится от силы два — три месяца. И на самом деле, что хорошего могло найти это спокойное озеро в таком шумном и безалаберном человеке, как я?  Мы приняли друг друга такими, какие есть, со всеми излишествами и недостатками. Например, Улла, в отличие от меня, любит долгие прогулки по лесам, тем более что она ходит на мой взгляд слишком быстро. Поэтому в таких упражнениях меня заменяют наши собаки. Я люблю выйти куда‑нибудь вечером, а она, в отличие от меня — нет, и тогда ее заменяют наши дети. И вот уже  практически 50 лет мы вместе!

В 1969 году у нас появилась дочь Катя, через полтора года у нас появился сын Миша.

В 1976 году мы перебрались в Швецарию, где родился мой младший сын Николя.

1988 год стал особенным для меня, в  Армении произошло землетрясение. В этой маленькой стране без выхода к морю, без особых земельных ресурсов, жизнь в которой сурова и трудна, в стране, пережившей сталинизм, несправедливость, множество проблем. А ведь до землетрясения были проблемы с ближайшими соседями, проблемы, разрушившие деревни и города, убившие и покалечившие десятки тысяч мужчин, женщин и детей. Но задрожала земля, и горизонт, и без того достаточно мрачный, стал еще темнее. До этого момента я не очень внимательно следил за тем, что происходило там, на краю нашей памяти, — слишком был занят работой. Но теперь вдруг осознал, что оттуда идут мои корни, что много веков назад наши предки жили на земле, которая только что, разверзшись, стала могилой для многих армян, новым источником нищеты и траура.  и я написал:

Твои сады вновь зацветут.
Твои счастливые дни вновь придут,
Закончится зима,
Закончатся мучения,
И вырастет дерево жизни
Для тебя, Армения.
Твои весны еще будут петь,
Дети твои построят новую жизнь,
Закончатся несчастья,
Страх уйдет,
И Бог залечит раны земли твоей
Для тебя, Армения.
______
От голода, сопровождавшего мои первые шаги на сцене, до успеха, пришедшего под конец, лежит долгий путь, отмеченный упорным трудом, со всеми его злоключениями и трудностями. Что было причиной моего успеха: случайность, судьба, моя счастливая звезда, защита Всемогущего или, может быть, что‑то еще, о чем я даже не догадываюсь? В конечном счете, я сумел обойти все подводные камни и избежать провала. Что я могу сказать о своем успехе? В этом мире далеко не все устроено справедливо, поэтому я всегда терпеть не мог говорить о нем, считая неприличным хвастать своими путешествиями и выставлять напоказ те преимущества, которые давал мне статус «знаменитого шансонье». Не будем говорить о том, что поначалу я потерял голову от происходящего, мое «эго» и мои притязания так раздулись, что приобрели форму и размеры «роллс — ройса», однако достаточно скоро я осознал всю суетность подобных вещей.

Я не буду устраивать прощаний, просто стану появляться на сцене все реже и реже. Публика не торопилась принять меня, вот и я уйду медленным, очень медленным шагом — не хочу, чтобы она подумала, что, добившись успеха, я ухожу, не обернувшись. По правде говоря, это не такой уж легкий уход: сцена всегда была для меня самым любимым местом, а публика — частью моей семьи. Они дали мне все, но и я ради них пожертвовал многим и никогда не сожалел об этом, ведь мы остались верны друг другу.

И тем не менее в отличие от многих моих товарищей, я бы не хотел умереть на сцене. Не понимаю, что в этом может быть хорошего. Боюсь даже представить себе, как, выкрикнув последнюю ноту, валюсь на сцену и лежу в нелепой позе, с перекошенной рожей, являя зрителям не самый лучший свой образ, потому что вид у меня будет такой же хреновый, как сама смерть. Если бы я мог быть уверен, что упаду сразу, весь такой прямой и прекрасный в последние мгновения своей жизни, да не прорычав что‑то в микрофон, а прошептав цитату из какого‑нибудь литературного произведения, и последние звуки моего голоса эхом разнесутся по всему залу, усиленные операторами на звуковом пульте, а прожектор, следующий за мной, после этих слов закроется, как великолепный ирис, тогда я согласен! Но, поскольку есть некоторые сомнения, предпочитаю, если Богу это будет угодно, тихо угаснуть дома, в своей комнате стиля Наполеона III, в окружении детей, их детей, детей их детей и, почему бы и нет, еще и детей детей их детей, в общем…